Переливы

Автор: j.aisman

* * *
Вспомнилось: на сундуке у окна,
За которым, сидя на табурете, готовила мама,
На ближнем углу справа, когда-то была набита небольшая фанерка.

Фанерка потемнела от времени, слоилась. Сундук, спустя многолетье, утратил свою изначальность и обрел лишь качество подсобной плоскости, на которой происходило назначенное повседневностью, и только щеколда (наверное, неправильно) с прорезью, которая накидывалась на кольцо на самом сундуке, куда назначалось вставиться дужке замка, смотрелась просто железякой, неизвестно с какой стати здесь оказавшейся, может, и для того, чтобы скрасить унылое однообразие этого массива, единственным назначением которого было замкнуть часть пространства для размещения в нем разных предметов, подлежащих сокрытию до надлежащего момента. Вспомнил все это, записал и вдруг подумал, что неправильно я его так обозвал, может, что в самом деле это был ларь. Нет, ларь был все-таки в  коридоре под лестницей, там хранились продукты, я отчетливо помню — в нем была полка, на которой они стояли, а остальные ставились  вниз, на дно. Тем более с ним была история, когда кто-то из нас положил в укромный уголочек, короче заныкал, кусок шпика, завернутого в просаленную бумажку, а мама его схватила в темноте. Обыкновенно ее руки  узнавали все наизусть и брали нужное всегда с первого раза, и поднялся такой крик, настоящий гвалт — мама носилась по квартире из комнаты в комнату с безумными глазами, с застывшей на весу рукой и кричала «хазер!», а что сделалось с ее лицом невозможно описать словами – его было  не узнать – так смешались на нем в одно мерзость, дикий ужас и отвращение, что подобрать тому подходящее название был бы бессилен любой, самый изощренный язык. И самое страшное, что по этому, не ее лицу, текли слезы. Такое, если и было, то однажды, когда Лёвочка, совсем маленьким свалился в уборной из-за подгнившей доски и она, прибежав на истошный крик, увидела его барахтающимся в зловонной жиже. Было такое время, когда золотари, занимавшиеся отхожим промыслом, не скрываясь, разъезжали по городу на бочке, которую влекла понурая лошадёнка, а позади замыкала этот неприглядный поезд оглобля от черпака, запрокинутого в отверстие бочки.

И если тебе не повезло, потому что именно в то самое  время они проезжали, когда ты шел с девушкой, а тебе было на счет от 16 до 18, и может такое происходило впервые, и тебе делалось ужасно стыдно и ты не знал, как тебе быть, что бы такое сделать, чтобы не провалиться от стыда, хотя ты точно знал, что каждому известен этот дух и ей, конечно, то тебе от этого не становилось легче. И ты обрывал на полуслове так с самого начала трудно завязывающийся разговор и молчал, стиснув зубы, в горячке задышливо перебирая слова в попытке подхватить конец так постыдно оборвавшегося разговора, хотя точно знал, что подхватить ничего не удастся, т.к. все ранее сказанное было начисто сметено и было не-отвязно, что тебе знаком этот гадостный запах, как будто из-за тебя, потому что ты не в силах что-то сделать и она тоже обречена была вдыхать это, будто ты к этому причастен и не понимал каким образом, чем...

* * *
А с первого сентября мне было идти через дорогу в школу в первый класс. И еще не кончилось, еще оставалось — тысячи километров во всех четырех временах года смертельной драки миллионов против миллионов, тысяч против тысяч, один на одного, всеми видами оружия, на земле, в воздухе, на море, под водой, зубами, кулаками, матом — еще почти два года войны.

* * *
На подоконнике справа по горлышку охваченная веревочной петлей на гвозде висела бутылка, куда был спущен жгут. Жгут намокал и скопившаяся вода стекала по капле в бутылку. Вода была всегда мутная. На окнах были двойные рамы. Между рамами таким валиком, формой напоминавшей мамин субботний пирог, была проложена вата, на ней были рассыпаны обрезки из цветного картона, не всегда. Зачем нужна эта вата я не знал, так не знаю и сейчас. Наверное это было нужно, так думал я, если думал – ведь мне было семь лет. И когда кончалась зима, внутреннюю раму выставляли и уносили в сарай до следующего года. Когда папа стамеской отгибал гвозди, которые удерживали раму, а мама стояла рядом и говорила: осторожно, Исаак. Так звали папу. Значит, что на улицу приходило тепло и скоро наступит лето.

* * *
Шойхет – это тот, кто из живого делал продукт, который потом варили и поедали. У шойхета была белая борода, часовая цепочка на жилетке и халав, это такой блестящий нож с широким лезвием, острый как бритва. И когда он его доставал из продолговатого футляра, выложенным красным бархатом, чтобы делать это, мне становилось страшно и стыдно: только что я приносил в сумке то, что дергалось, вздрагивало, издавало звуки, а уносил, ощущая только тяжесть. От ее неподвижности и безгласности схватывало горло.